О жизни, любви и надежде

02 октября 2019 11:29

В последние годы на репертуарных сценах и в независимых театрах множатся инсценировки знаменитого и знакового в свое время романа Ивана Тургенева «Отцы и дети». Потому что явно ощущается, что ныне тема «отцов» и «детей» - животрепещуща и актуальна, как никогда.

     Смена эпох. Смена стереотипов. Смена социальных устройств и догм… смена привычек и организации труда. Смена всех устоев. Причем, очень быстрая. И в одном времени активно живут нескольких поколений сразу. Одни помня многое из того, что было прежде и как менялась жизнь. Другие застали более поздние времена и нравы. А кто-то вошел  в жизнь, устроенную на совершенно иных на иных основаниях; чем прежде, и им кажется, что так было всегда. Все, что было прежде, для них – доисторическая эпоха, «допотопные времена», легенды, предания, хотя, вроде бы, зафиксированы в документах, книгах, фильмах, учебниках. Но рядом с этими новыми поколениями – их старшие родственники или знакомцы, которые знают, помнят, сами пережили тех, кто помнит сокрушительные сломы в обществе, государстве, культуре и хорошо знают, к чему ведет радикализм и какие сокрушительные катастрофы разворачиваются в социумах, в отдельных странах, во всей мировой цивилизации…

     Но старшие и юные, прежние и новые, «отцы» и «дети»… разве лишь противостояние?

При всех спорах и взаимных упреках и отрицаниях неизбежна преемственность в культуре, в духовности. Ведь жизнь – непрерывна, хоть и банально это звучит; как и следующее сентенция - не бывает так, чтоб прошлое отрезалось напрочь и каждая новая эпоха рождалась из ничего и с чистого листа. А эта преемственность возможна только через личные, глубинные отношения. Через взаимопонимание и чуткость.

      И вот еще одна сценическая версия романа И. С. Тургенева «Отцы и дети» - в Московском «Театре на Перовской».

      Художественный руководитель театра – режиссер-постановщик и автор инсценировки Гульнара Галавинская вместе со сценографом Татьяной Анастасовой условное пространство веранды большого усадебного дома. Легкие арки. Проемы, ведущие вглубь, на задний план. Цветы. Ветви деревьев. И по мере смены событий мы то оказываемся га веранде. То в доме Кирсановых. То в саду. Или в маленьком скромном поместье стариков Базаровых. Танцевально-пластические перебивки и игра света (художник по свету Константин Рожков) помогают зрителю «перейти» из эпизода в эпизод и вообразить иное место действия (а нынешний зритель вполне готов к такому условному, , образному общению с театральным действом).

      Начало спектакля заявлено ярко, броско и темпераментно. Публика сразу втягивается и включается в события и взаимоотношения персонажей - яркие характеристики героев и тонкий, подробный психологизм актерской игры соединены с небытовой пластикой. Ибо танцы здесь не просто перебивки или дань одному из модных ныне приемов в драмтеатрах; танцы очень характерны, сюжетны, в них иными средствами раскрываются характеры персонажей и их взаимоотношения; танцы здесь – драматически-действенные ансамбли и диалоги (хореограф Артур Ощепков). А в саду усадьбы Кирсановых играет «живой» оркестрик (скрипка - Вера Салей, флейта - Лейла Насибова, дирижер - Вадим Танкин).Музыка создает особую тональность восприятия и по-своему раскрывает переживания персонажей…

      Но вот парадокс! Пока в первом действии «набирался материал» сюжета, простраивались линии взаимоотношений и заявлялись характеры и конфликты – публика, хотя и внимательно, но как-то спокойно следила за происходящим. Эффектно и ярко нам как бы просто докладывали о проблематике. Так сказать, излагали идейные основания противостояния «отцов» и «детей». При том, что все первое действие пронизано и завязыванием всех любовных линий, и то и дело взрывается «боданием» нигилиста Базарова буквально со всеми.

      Но вот начался второй акт… и спектакль вдруг «задышал» совершенно иначе. Умственная рассудочность социальных мотиваций ушла на второй и третий план. А главным стали душевные метания персонажей. Их стремление обрести понимание и отклик в душах и сердцах близких людей. Неуправляемые разумом, неосознаваемые самим человеком подспудные движения сердца – вот основания, причины и мотивы поступков. Вот что неявно только ощущалось в первом действии. Но во втором проявилось  как главное, как то, о чем рассказывали режиссер и театр. И в ответ зрительный зал тоже «задышал» по-другому.

       Прекраснодушный, витающий в облаках, желающий всем добра и идеалистично желающий всех примирить, бестолково-непрактичный в делах, но чутки и ранимый Николай Петрович Кирсанов – Эдуард Дивинских. Капризный, порой высокомерный, щеголь и ригорист-консерватор во всем, даже в вопросах бытовых пристрастий – но стесняющийся выказать глубинную нежность души и такой же ранимый, как брат, - Павел Петрович Кирсанов – Виктор Никитин. Хлебосольные по-старомодному, хозяйственные, домовитые, но не деловые, безумно, до боли любящие сына, верящие в его гениальность и с великим терпением прощающие ему все родители Базарова - Арина Васильевна и Василий Иванович (замечательный дуэт Галины Чигасовой и Константина Никифорова).

      И постепенно проясняется посыл постановщика Гульнары Галавинской. Кому, как не старшим проявлять терпимость, мудрость сострадания и понимания!  Две эти пары – братья Кирсановы и старики Базаровы фактически постепенно влияют на перемены чувств и отношений молодых. Прежде всего – юного Кирсанова, Аркадия (Андрей Зобов и Василий Рихтер) Эдакий попрыгунчик, веселый, беззаботный, несамостоятельный вначале, целиком подчиненный влиянию друга – Базарова. Но постепенно он выпрямляется, делается жестче, принципиальнее – не в отстаивании идей. А в умении понимать и принимать других. И даже душу самовлюбленной эгоистки Анны Одинцовой (Анна Нахапетова) каким-то дальним отблеском, косвенным влиянием «перелопачивают» чуткость и отзывчивость «стариков».

     У Тургенева в этом романе всё ведь строится вокруг любви. Это вообще его вечная тема во всех произведениях. Какую бы социально острую тему он не открывал – любовь всегда стержень его глубинного посыла.

     Именно в отношении к любви, к сердечному чувству проявляется истинный демократизм аристократов Кирсановых. Признание права любви вопреки сословным предрассудкам и идеологическим схемам, признание правоты сердца и ума, меряющих взаимоотношения не богатством или положением в обществе, а порядочностью и душевными качествами – вот общая черта «отцов» - братьев Кирсановых и стариков Базаровых, как их играют Э. Дивинских, В. Никитин, Г. Чигасова и К. Никифоров.

      Отношением к любви измеряются в этом спектакле характеры и взаимоотношения персонажей. Стеснительная поначалу, но постепенно расцветающая и превращающаяся в ровню пожилому мужу, нежно-обворожительная Фенечка (Юлия Малинина). Из девчонки-подростка, хулиганисто-шаловливой вертихвостки, невинно и лукаво наслаждающейся просыпающейся женственностью - превращается в зрелую, сильно и преданно чувствующую женщину Катя (Любовь Васина и Лилия Хасанова).

      И эти преображения происходят и с молодыми людьми. «детьми», и со взрослыми и раскрываются их лучшие качества силою любви, мудростью и жертвенностью в любви. Собственно, и победительный эгоцентризм Одинцовой отступает перед пробужденной ней силой настоящей любви способности к состраданию и жертвенности. И перед истинной любовью отступает и позерский эгоизм Виктора Ситникова (Павел Ремнёв)

И Авдотьи Кукшиной (Елена Штепенко).

    А что ж молодой нигилист, Евгений Базаров (Артур Мартиросов)? С первого появления в доме Кирсановых режиссер и актер заявляют Базарова жестким, резким, острым как нож. Скупым на добрые эмоции. Даже к родителям, бесконечно терпимым в своем ожидании сына… ожидании от него ласки и теплого слова. А Евгению все это кажется пошло сентиментальным и обременительным. Он со всеми безжалостно, почти циничен в своей откровенности, в своем яростном неприятии всего, что кажется ему устарелым, догматичным, тормозящим новизну жизни. А по сути, он в своем нигилизме просто предельно эгоистичен. Вот как раз его якобы прогрессивные и либеральные взгляды – недемократичны. Он не принимает ничего, что не совпадает с его… убеждениями ли? Или с жаждой самоутверждения?

      Он любви не знает. А ощущая её пробуждение – боится её и бежит от него. Заманивая ловкой игрой по началу, а потом откровенно отвергая Одинцову.

      Проникновенно и тонко сыграны последние сцены этого спектакля. И признание Павла Кирсанова в безответной любви к к Фенечке и и взаимное признание Павла и Евгения Базарова, после дуэли, что могли бы не только уважать друг друга, но и дружить. И то, как проявила свою стойкость и верность Фенечка. И как постепенно проникалась настоящим чувством к молодому Базарову Одинцова. И постепенное перерождение Базарова, по мере приближения негаданной смерти.

      Своеобразной финальной кодой стал танцевальный диалог умирающего Базарова и приехавшей по его зову Одинцовой. Это безмолвное объяснение в любви. И безмолвное прощание навсегда.

      И тогда прочитывается один из важнейших итоговых смыслов спектакля, к которому постепенно, через противоречия, сложности первых премьерных показов подвели нас режиссер и театр.– непредсказуемость жизни. В ней многое как бы случайно. Гибель порой нежданна и неожиданна. Смерть. Небытие. И все планы и замыслы – насмарку. Не вечен человек. И уязвим перед негаданными превратностями судьбы. Нигилизм после себя оставляет разруху. На созидание нет времени и сил. А случайная гибель зачеркивает все надежды и расчеты. По сути, за отказ от любви, от терпимости к другим, за несгибаемый нигилизм Базаров заплатил жизнью. Талантливой. Подвижнической. Но ему больше ничего не совершить. И только умирая, он начал прозревать.

       Финал трагичнейший. Но, как ни покажется странным, парадоксально таящий знание о надежде.

Валерий БЕГУНОВ, театральный критик,

обозреватель журнала «Современная драматургия»