Олег Черняев «На юге чудес»

17 сентября 2021 12:04

"На юге чудес" – уникальный роман талантливого автора Олега Черняева, написанный в стиле магического реализма. Это исторический эпос, повествующий о судьбе русских на Востоке, рассказанный языком мифа о сотворении мира. В романе чудным образом переплетается прошлое и настоящее. Казачья семья Толмачевых пять поколений живет в Софийске, городке–фортпосте на стыке границ Российской империи, Китая, Индии, – русском Вавилоне, в котором слилась вся судьба человечества, зажатого между двумя мифологическими чудовищами Смертью и Страстью.

О произведении и о себе в эксклюзивном интервью для «Реальной России» рассказал автор Олег Черняев.

- Олег, Вы потомственный казак, родились в Казахской ССР, какие события Вашей семьи, а возможно исторические события, повлияли на местожительство?

- Да, я потомственный казак, кубанский, с очень яркой генеалогией. Мои предки были запорожскими казаками, соратниками Хмельницкого и Калнышевского. И не только. Дело в том, что еще в девятнадцатом веке казаки помнили кто из них настоящий, можно сказать природный казак, а кто потомок беглых, ушедших на казачьи земли и там поверстанных в казаки. Тогда это уже ничего не значило, не давало никаких преимуществ чистокровным казакам, но память о происхождении еще сохранялась. Так я потомок как раз тех, природных казаков, происхождение которых загадочно и сейчас является темой спора историков. А то, что я родился в Казахстане и моя жизнь оказалась связана с Востоком, получилось очень просто. Отец окончил институт еще в конце пятидесятых годов и по распределению был отправлен в Среднюю Азию, где я и родился, вот так, волею судьбы моя жизнь стала связана с Востоком.

- Вы принимали участие в общественно-политическом казачьем движении в Казахстане, какие цели и задачи были у организации и у Вас лично?

- Это были девяностые годы. Тогда в Казахстане были достаточно сложные времена, шли процессы, связанные с распадом Советского Союза, русское движение в том регионе вылилось в казачество. К тому времени я уже был журналистом, я оказался среди руководства Новотуркестанской линии Семиреченского казачьего круга. Мы очень сильно отличались от казачества в России, и у нас были другие цели – прежде всего защита и поддержка соотечественников.

- Существует ли это движение сейчас?

- Формально да. Движение под тем же названием существует, но это только форма от былого. Слава Богу времена изменились, то, что было тогда, сейчас невозможно. Это просто военно-исторические кружки казаков, примерно такие же как в России. Абсолютно лояльные Казахстану. 

- Вы работали журналистом в Казахстане, потом окончили Санкт-Петербургский университет Кино и ТВ, все это было подготовкой к писательской стезе или Вы всегда хотели стать писателем?

- Я классический пример того, что есть профессии, выбирающие человека. Лет с двенадцати я заболел писательским зудом, а почему это произошло загадка, на неё нет ответа. Ни мое окружение, ни моя семья к этому не располагали. Первую попытку писать я сделал даже раньше, лет в девять, или в восемь. Я тогда читал Луи Буссенара «Капитан Сорви-Голова» и в предисловии прочитал о том, что Луи Буссенар написал роман о кубинской революции одна тысяча девятьсот семнадцатого года. Время тогда было еще советское, и я удивился что на Кубе в семнадцатом году оказывается тоже была революция, и тотчас решил написать роман о кубинской революции. Спросил отца: «Папа, скажи какое-нибудь кубинское имя». «Фидель Кастро Рус» - ответил отец. Я тогда не знал кто такой Фидель Кастро и с легким сердцем сел писать о кубинской революции семнадцатого года, где главным героем был Фидель Кастро Рус. Помню, что мои детские каракули по стилистике и пафосу напоминали передачи северокорейского радио. Роман разумеется, я не закончил, но порой вспоминая эту историю с усмешкой и думал. что неплохо было бы написать книгу о революции на Кубе и так закончить то, что я начал ребенком. А лет в двенадцать вдруг неудержимо самому захотелось писать, заработала фантазия. И тогда же проснулся интерес к сюрреализму, мифам, сказкам, магии, к оккультным знаниям, которые я и тогда и сейчас воспринимал как увлекательную игру. Писал я много, но теперь ясно понимаю, что я тогда делал были юношеские опусы, которые настоящей художественной ценности не представляли. Я их как-то постепенно растерял в разъездах и переездах. И не жалею. Так что писателем я хотел стать всегда. Но все вышло гораздо сложнее. Годам к двадцати пяти писать я перестал. Мои интересы переключились на кинематограф. Я уже учился в университете  кино и телевидения, был очень увлечен кино, театром, много читал, общался с интересными людьми, писал сценарии, но мысли о литературе меня  оставили и даже не думал браться за перо.

 - Почему тогда Вы вернулись в литературу?

- Тайна сия велика есть. Я бы сам хотел найти ответ на этот вопрос. Мне было уже за тридцать, я хорошо помню тот день. Я сидел на даче, был летний день, вдруг уста мои отворились, и я, сам не зная почему, сказал: «Хочу роман написать». «Напиши» - сказала моя жена. При этом минутой раньше я даже не думал об этом. Но это была только прелюдия. Минул, наверное, год, я возвращался с работы на Ленфильме, и вдруг! Знаете, есть вещи, ощущения, которые находятся за гранью языка, это невозможно рассказать. Я зашел в Александровский парк, шел по дорожке, и меня охватило странное ощущение, словно мир стал ярче и счастливее, наполнился светом и пришло ощущение переполненности и в тоже время какой то счастливой, изнуряющей тоски. Я вообще-то человек насмешливый, с чувством юмора - позднее назвал это состояние  «творческими схватками». Но и они прошли. Прошло еще несколько месяцев, был холодный, морозный, март, я проснулся утром и понял, что я это уже не я. Я был какой-то собранный, взведенный механизм, нацеленной только на литературную работу и полностью подчинивший себя этому. Мне довелось в свое время познакомиться с Тонино Гуэрро, и мне запомнились его слова о поэзии: «Стихи приходят сами». То же самое было со мной. Само пришло неведомое, похожее на голод, такое,  что я отодвинул все свои дела и планы и в состоянии какого невероятного порыва сел писать роман «На юге чудес». Вот такое было мое рождение как писателя. Что со мной тогда произошло? Неизвестно. Мистики говорят, что великие произведения существуют в виде диковинных зверей в высших эонах, а спускаясь в наши сферы они становятся словом, входят в сердца избранных, так эти произведения приходят к людям, в психологии это состояние называется «поток» и оказывается на мастер классах сейчас какие-то шарлатаны учат как войти в это, в общем-то трансовое состояние. А может быть просто активировались какие-то участки мозга, которые в обычный жизни безмолвствуют. Но тогда я на время стал другим человеком, и пережил то, что дается немногим, и тот, кто с этим не сталкивался этого не поймет никогда.

- Интересно. Расскажите, что это за состояние?

- У него много названий. Слово вдохновение для этого состояния слабовато, это гораздо сильнее, углубляться в оккультизм я не хочу, очень легко заблудиться в мистической терминологии и погрязнуть в спекуляциях, а эти игры с неизвестным до добра не доводят.  В психологии этот процесс неплохо изучен, называется «поток», кому это интересно тот может посмотреть об этом в интернете. Но говорить я могу только за себя. Скажу прямо: роман «На юге чудес» не то чтобы бы я написал. Я его скорее слушал между сном и явью, я потом записывал. И писал я даже больше как читатель – у меня был набросан план книги, на полях я писал фрагменты, которые потом собирался вставить в текст, но чаще всего я сам не знал что я сейчас напишу, и читал то, что моя рука пишет. И не раз она меня удивляла. Такое бывает. Теперь, после пережитого опыта, я сразу вижу тексты, написанные в таком состоянии. Скажу навскидку – это «Имя Розы» Умберто Эко, «Лавр» Евгения Водолазкина, «Солярис» Станислава Лема, «Моби Дик» Мэлвила, «Сто лет одиночества» Маркеса, все стихи Цветаевой примерно до двадцать второго года.  Это далеко не весь список. В этом пограничном состоянии ты находишься словно под наркотиками, все другое кроме творческого процесса теряет цену. Жить в таком напряжении долго невозможно, ни разум, ни нервы такого долго не выдержат, но оно проходит рано или поздно. И тогда в глубине души хочется только одного, чтобы вернулась эта радость, похожая на болезнь. Ведь это счастье, состояние чистой радости.

- Известный скульптор Григорий Потоцкий назвал Вас лучшим писателем России, достойным Нобелевской премии. Ваше произведение «На юге чудес» уже доступно для читателя, есть уверенность что люди разных культур, национальностей, вероисповедований примут произведение. Или посыл книги направлен на целевую аудиторию?

- Потоцкий удивительный человек. Он один из редких боговдохновенных людей, когда он говорит я всегда прислушиваюсь, пытаюсь понять его ли это слова или звучит голос свыше. Он избранный. Когда я завершил «На юге чудес» у меня началась депрессия. Я очень сильно устал, был выжат, я был уверен, что я написал книгу, которую в России читать не будут. Я был уже далеко не юноша, немало видел и понимал, был уверен, что все что я написал, мои образы, темы и мысли противоречат всему что находится вокруг меня. Абсолютно всему, даже атмосфере и климату. Да и вообще как-то странно в холодном и ненастном Петербурге писать первый в русской литературе южный роман. Среду литераторов я тоже знал неплохо и понимал что «На юге чудес» никак не вписывается в принятые в их среде вкусы и художественную атмосферу. Талантливый писатель, недавно ушедший из жизни, Александр Самоваров, мой лучший друг в те дни, так и писал мне из Москвы: «Олег, вся твоя беда в том, что ты очень хорошо пишешь. «На юге чудес» настолько яркий и необычайный роман, что он отпугнет редакторов и издателей». Я думал так и будет, теплилась только надежда что мои соплеменники, русские южане-среднеазиаты оценят роман, который рассказывает о рождении нашего мира.

Я был убежден, что мою работу не примут, а начало происходить обратное. Не сразу, достаточно медленно, без особых усилий с моей стороны вдруг стало приходить признание. Начал получать письма от читателей, отзывы, этот поток рос, и писали мне со всего мира, от Канады до Новой Зеландии. Немало отзывов было восторженных, писали их в основном женщины, а я живу по завету Станиславского: «Не слушайте похвал гимназисток». Хотя только женщины  умеют вдохновлять и окрылять. Им это дано. Но появились и весьма глубокие, умные и профессиональные люди, от которых я получил и помощь, и высокую оценку своей работе. Я тогда с изумлением увидел, что тот мир, о котором я рассказал, близок и понятен очень многим, что идеи и проблемы, волнующие меня так же близки и так же волнуют большое количество людей. Вот так подтвердились слова Достоевского о всемирной отзывчивости русского человека. И романтизм, и героический пафос, магия, жажда непостижимого и богоборческие мотивы остановить смерть, оказывается нужны нашим людям. Просто у нас это неловко или непринято об этом говорить. Я недооценивал наших людей. Также начали говорить еще, что я Гений, что я самый лучший писатель России и стали обещать Нобелевскую премию. Все это ужасно неловко и  я до сих пор не знаю как вести себя в подобных ситуациях. Но, самое главное, что я поверил в то, что я делаю нужно очень многим и так вернулся к литературе.

- Вы упомянули о своих соплеменниках, русских южанах, и сказали, что «На юге чудес» это роман о мире этих людей. Расскажите о Вашем мире.

- Народ - это не состояние, а процесс. Народ рождается, растет, развивается. Каждое следующее поколение в чем-то непохоже, пуская даже немного, на предыдущее и так происходят изменения. От дерева народа отходят новые ветви, которые могут стать другим народом, или особой частью, развиться или засохнуть.  Это этногенез. Дело в том, что на юге уже родилась новая, очень яркая ветвь русских. Примерно на территории южных областей Казахстана и советских республик Средней Азии сложился пограничный субэтнос русских. Уже есть четкое разделение с российскими русскими – «Мы и Они», самоназвания нет, то называют себя то южанами, то русскими среднеазиатами-южанами. Это пограничный мир, который впитал в себя очень многое от Востока, от его быта и нравов. Что-то вроде южан-конфедератов девятнадцатого века в США, или ранних казачьих общин в великой степи. «На юге чудес» - это книга о рождении и жизни этого мира, Софийск, столица чудес, новый Вавилон человечества, это дополненная моей фантазией калька с Шымкента, который часто так и называют Вавилон. И при этом очень сложно объяснить отличие этих людей от российских русских, они больше всего в заметно в бытовом поведении, в мелочах, за которыми открывается огромный мир. Многое, что в России дико, там считается нормальным и наоборот. Так получилось, что соседство с восточными народами, солнце, сами свойства той земли повлияли за полтора века на людей, и они изменились, чтобы соответствовать этому миру.

Вот это мой мир, в котором я вырос. Сейчас, после гибели Советского Союза, он в очень сложном положении. Уже близко к тому, чтобы сказать: он умирает. В Таджикистане от русских остались только полтора миллиона русских могил, в Туркмении русских осталось всего сто тысяч, и они там находятся на положении людей второго сорта. Большая русская община еще осталась в Ташкенте, есть русские в глубинке Узбекистана, но молодежь оттуда уже уехала. Русская община Казахстана сократилась вдвое. Разъезжаются по всему миру, но больше всего людей уезжает в Россию. Кто-то сразу и легко вписывается в российские реалии, а кому-то среди российских русских крайне тяжело прижиться. Внешне и по языку мы ничем не отличаемся от российских русских, но очень многое здесь нам чуждо. Это тихая, молчаливая трагедия – нашей страны нет, Россия многим из нас  чужая, а возвращаться некуда. И именно вот об этом мире я написал в своем романе,  я хотел сделать подарок русским южанам, написав о них книгу.

- В начале Вашего произведения главное действующее лицо Смерть. Может показаться,  что впереди мистика, эзотерика, метафизика, но книга превращается в историческое полотно, отражающее движение и проникновение Запада на Восток. Вы исследовали продвижение казаков по Великой степи до гор Тянь-Шаня, какие выводы можно сделать из тех исторических событий?

«На юге чудес» это роман о том, как человек остановит Смерть. Она главный антагонист всей истории. А противостоит Смерти жизнь, во всех ее проявлениях, в том числе и в странствиях казаков по Евразии. Моя книга все же не исследование, это не труд историка, «Юг чудес» скорее путешествие по таинственным и мистическим местам Азии, встречи с которыми открывают новые грани русского народа. Каждый читатель будет сам оценивать и делать выводы, это ведь не программное произведение, это не манифест евразийства. Мой главный вывод из того, что я сделал – русские очень легко и органично влились в мир Востока, как сказано в романе: «все великие пьесы Азии остались прежними, только ее герои теперь надели русские одежды и приобрели русские лица», о полной духовной близости Востока и России. Мы в этом мире не чужие, он нас принял.

- То, что Вы пишите, мысли и идеи вашего романа близки к темам и идеям Льва Гумилева, и идеологии евразийства, которое сейчас стало даже политическое явление. Вы евразиец?

- Евразийство очень сильная историческая школа. У ее истоков стояли гении – Вернадский, Савицкий, Трубецкой. Я не вхожу ни в какое политическое движение евразийцев, я сам по себе, и путь к тому что близко к евразийству у меня совсем другой. Евразийство создали кабинетные ученые-книжники, пытавшиеся понять причины революции семнадцатого года и пришли к выводу, что Россия не европейская страна и Революция ответ народа на насильственную европеизацию, которая началась в семнадцатом веке. Я считаю, что они были правы. Эти идеи подхватил и очень сильно развил Лев Гумилев величайших историк второй половины двадцатого века. Но это кабинетное явление. А из тех молодых людей, которые называют себя евразийцами, читают Дугина, ведут полемику непонятно о чем в интернете, многие видели настоящую Азию только по телевизору.  Они теоретики, а я практик.

У меня так сложилась судьба что я вырос на Востоке, в многонациональном мире. Для Азии это нормально, но Чимкент в этом отношении город был вообще уникальный. Во дворе моего детства жили русские, казахи, узбеки, корейцы, турки, ассирийцы, курды, немцы, греки, чеченцы. Я много ездил по востоку, мне достаточно взглядом скользнуть по лицу человека чтобы отличить узбека от казаха, туркмена от киргиза или уйгура, северного казаха от южного, а хорезмийского узбека от ферганского, памирца от хазарейца. Еще в детстве я почувствовал, что все народы внутриконтинентальных районов Евразии это одна общность. Потом судьба забросила в Европу, я там прожил несколько лет и увидел, что между нами и европейцами стоит словно стеклянная стена. Именно это дало четкое понимание что русские, русский мир это одно целое с Востоком. А это полностью совпадает с главной идеей евразийства. Это не значит, что мы будем друзьями навеки и будем обязательно жить мирно. Порой русский с русским ужиться не может, цивилизованные европейские народы, например, немцы и французы воевали друг с другом столетиями, но это никак не нарушало сознания их общности. Так же и у нас с миром Азии. Мы части одного великого целого. Мы одинаково реагируем на добро и зло, у нас общие взгляды на мир, на справедливость, и, несмотря на то, что мы народы разных религий, над нами общий Бог, которого мы признаем, и которого похоже еще надо найти.

- Знаменитый перевал Железные Врата – это символ закрытости стран Востока от Запада или символ неизбежного входа в него?

- Перевал железные ворота действительно существует. «На юге чудес» гораздо более реалистичное произведение, чем выглядит. Они расположены на границе с Китаем, на вершине перевала постоянно дует ветер, при этом дважды в день меняет направление. Мне приходилось жить на перевалах Азии, там постоянный ветер, он давит на психику, если оставаться там надолго , то ветер может свести с ума. Но моя книга произведение не историческое, а мистико-историческое, это и реальный перевал Железные врата, но и символ, над которым летают драконы и в ясные дни видны самые дальние миры и миры горние. Эта скорее граница новых горизонтов и возможностей человека, и на его вершину поднимаются казаки, там открывая даже не новый мир, а новые возможности человека. Каждое путешествие - испытание, их надо выдержать ради новых духовных рубежей, мои герои легко и естественно, даже не понимая величия того что сделали, оказываются на вершине перевала.

- Вы ввели еще символ – уже после своего поселения казаки нашли в яйцах зародыши дракона. Или это не символ а вечное предостережение человечеству?

- Казаки все же сумеют поймать детеныша дракона и попытаются его приручить и объездить. Только не получится и это не вина главного героя, он очень старался. Дракон там тоже символ, путешественник и перевозчик между мирами, любящий людей, но непостижимый для человечества. А почему в истории оказался дракон я не знаю. Когда я сел писать текст я разуметься знал, что великий шведский путешественник-географ Свен Гедеон странствовал по внутренней Азии только ради того, чтобы найти дракона, и по расспросам составил описание образа жизни дракона. Он тогда пришел к выводу, что дракон разлагают в своем желудке соленую воду и так получает водород, благодаря которому обретает возможность лететь. Но о драконах я не думал. И вдруг сама рука написала о том как Петр Толмачев вытаскивает из холодный глины глубин яйца дракона. Я ведь нередко писал эту книгу как читатель, садился за письменный стол и не знал, что у меня сегодня выйдет. Для меня дракон остался загадкой, красивой загадкой, ответа на которую я не знаю. Я всего лишь автор.

- Вы пишете очень похоже на магический реализм. Вас уже не называют «русским Маркесом»?

- Настоящий магический реализм - не Маркес. Его я бесконечно люблю и уважаю. Он самый великий писатель двадцатого века. А настоящий магический реализм - это тексты шестнадцатого века, которые написали несколько индейцев. Тогда испанцы занимались христианизацией майя, этим руководил епископ Ланда, он изучал язык, историю народа, и тогда Ланда приказал нескольким грамотным индейцам написать исторические хроники майя. Они писали на своем языке, но испанскими буквами. Эти тексты оказались за гранью понимания, абсолютно герметичными. Рядом с людьми действовали боги и духи, реальное и ирреальное было тесно переплетено и дополняло друг друга, магия и мистика были повседневными предметами обыденной жизни, времени не существовало, и сквозь живых людей просвечивали божества и духи. Так индейцы видели окружающий мир. Для мозга нет разницы между реальным и тем, что существует в его воображении. Вот на этой почве вырос Маркес.

А у меня другой путь. С детства я был увлечен историей, в юности ездил в археологические экспедиции где познакомился с прошлым, держал в руках знаки древности. Работая в геологии, я объездил весь этот мир от Оренбурга до Кушки. И в меня словно вошло прошлое этого мира. Оно открывалось то выбитыми на скалах рисунками всадников в парфянских доспехах на воинах и лошадях, то развалинами гробниц, о которых местные жители рассказывали: «это было за три тысячи лет до Магомета». Судьба забросила в Туркмению, где есть поселок, в котором живут потомки взбунтовавшихся воинов Александра Македонского, отказавшихся идти дальше. Александр тогда приказал им построить город и никогда не покидать его. Эти люди уже туркмены, но до сих пор никто из них не покидает своих мест. Ведь на них лежит проклятие Александра Македонского. История входила меня через взгляд, через позу местных людей. Помню под Денау я решил зайти в развалины двора, заросшие одичалым садом, и вдруг за спиной какой-то старик стал встревоженно кричать мне. Я уже входил во двор, замер от его крика и только потом увидел, что на ветвях деревьев извивались десятки, а может быть сотни ядовитых змей. В Каракумах ветер однажды переместил огромный бархан и под ним я увидел занесенный песчаной бурей древний караван.  В песках лежали мумифицированные тела людей и верблюдов, сохранилась побуревшая одежда, уздечки, сбруя верблюдов, прохудившиеся тюки. Они здесь лежали сотни, а может быть тысячу лет. Я тогда снял с шеи верблюда колокольчик и позвонил в него, стоя среди мумий. А через несколько часов пески замели этот мёртвый караван. Моя увлеченность мне помогала. Я узнал о том, что каждое место в Великой степи имеет свое предание, миф легенду. Пейзаж стал оживать, наполняться прошлым, пришло ощущение незримого присутствия людей прошлого, чувство что они не ушли, и по-прежнему связаны с нами. Вот эту поэтику я пытался передать в своей книге, а если она похожа на магический реализм, то пусть так будет. Эти оценки дело литературоведов.

- «В станицу пришла Ева в лице девяти женщин» - цитата из Вашего произведения. Это продолжение жизни с повторением грехов Ветхого завета или Новая жизнь?

- Это парафраз библейской цитаты – «Нет разных женщин, а есть одна женщина с разными лицами», которую я услышал в фильме Мартина Скорцезе «Последние искушение Христа». Эти слова запали мне в память и заставили  задуматься.

- В Вашем произведении присутствует Ноев Ковчег. Смерть приходит к Ною, он беседует с ней, но не умирает. Вы говорите читателю о бренности его существования или о его предназначении?

«На юге чудес» гораздо более реалистичное произведение, чем выглядит. Вся Средняя Азия знает, что Ной закончил свое плавание на горе Казыгурт, она расположена между Чимкентом и Ташкентом, не на каком-то далеком Арарате. Вот такая легенда. У меня ясно написано - Ной стал единственным смертным поговорившем со Смертью. Смерть знала будущее всего человечества, судьбу каждого человека до конца времен, и все рассказала Ною. Патриарх был великий поэт и он записал гениальными стихами на бортах Ковчега историю будущего человечества и каждого человека. И эту летопись будущего получил Петр Толмачев, он с помощью великого мудреца Якуба Памирского узнал, что после прочтения этой летописи человек остановит Смерть. Ковчег символ вечности, с помощью которого человечество остановит Смерть.

- Складывается впечатление что Ваш роман «На юге чудес» об отсутствии времени. О бессмертии. Это важная для Вас тема?

Вы правы. Это очень важная для меня идея. Бессмысленно исчезающее. Это книга о вечности, которая всегда рядом и которая ведет даже самый обычный шаг нашей жизни,  история о том, что самая простая жизнь человечества это восхождение, ведущее человека  к бессмертию.

- Главным героем книги стал казак Петр Толмачев. Через его судьбу и судьбу его потомков показана История. Вы будете писать продолжение? Ведь история продолжается…

Продолжение уже написано. Второй том сейчас лежит у меня в письменном столе. Пускай пока немножко «отлежится», для большой книги это полезно. И история не только продолжается. Сейчас стало видно, что история сменила вектор и пошла вверх. Уходит постмодерн, в этот период невозможно было создать ничего серьезного. Постмодерн - игра, в которой пропадают смыслы. Наступает время хорошей сосредоточенности. Я замечаю, растет качество литературы на русском языке, подобное происходит в кинематографе, уже пришел термин «новый русский сериал», он завоевывает мир. У многих появилось забытое – уважение к зрителю, читателю и уважение к себе. Растет значение Востока, становятся реальностью слова великого историка-евразийца Савицкого написавшего : «надо сломать под самый корень рог гордыни западной цивилизации». Я замечаю очень хорошие перемены в России, в нашем обществе, и эта динамика продолжается. Происходят очень важные перемены в мире. Мне уже давно не было так интересно жить, как в этом наступившем опасном, но очень интересном, времени. Сейчас я твердо знаю – все только начинается.

Беседовал Вец Эн